№21 – Кадырова Сауле, 3 возрастная группа, Пермский край

Номинация “Милосердие”

Щенок в миске

Меня очень тронуло сообщение о больном щенке из муниципального приюта, который целыми днями сидит в миске. Он не видит солнца, не жуёт траву, не чувствует ветра – не общается с человеком. А самое страшное – у него даже нет на это шанса. Сородичи огрызаются и нападают, люди сторонятся, сторожа приюта, бывает, и поколачивают. Щенок болен демодекозом – кожной болезнью, передаваемой микроскопическими клещами рода демодекс. Животное лысеет. Излечиться можно, но это долгий процесс…

Я не знаю, какой будет жизнь у этого безымянного щенка. И будет ли… Я просто представляю себе, что он постоянно сидит в проклятой миске – из горла рвётся вой!

Подушечки его детских лап знают только холодную потрескавшуюся посудину да опилки в клетке (иногда, возможно, щенку удаётся сделать пару шагов по полу), впитавшие мочу, покрытые фекалиями… Да, да, и не нужно воротить нос, это жизнь живого существа с бьющимся сердцем и бездонными глазами…

Я хочу узнать его историю. Ведь он не родился в приюте. Его – подкинули, оставили у ворот, в мешке или коробке, без воды и крошки пищи, с братьями и сёстрами, маленькими пищащими шариками? А может, кто-то неравнодушный услышал тихий скулёж под окнами своей квартиры, сжалился и подобрал животинку, но навсегда пригреть у себя не смог? Или увидел бездыханное тощее тельце у обочины шоссе и пошёл на едва теплящийся зов жизни?.. Я не знаю и никогда не узнаю, как началась приютская жизнь неприметного щенка. А он, если подрастёт и окрепнет, и сам помнить не будет; так уж устроена собачья память. А иначе, думаю, четвероногие тоже сходили бы с ума…

Отчего собачий взгляд прожигает так сильно, даже сильнее глаз ребёнка?

Страдают от холода, от отсутствия пищи и воды, от скученности, озлобленных голодных ровесников, сильных жестоких клыков, от болезней, от спёртого воздуха, грязи, слизи – и от кромешной тьмы вокруг и впереди, сегодня и всегда. Что есть у этих созданий? Ничего. Даже собственная изъеденная блохами шкура им не принадлежит, ведь ежели кому вздумается, или не угодишь, – жизнь оборвётся в миг.
Каким должно быть человеческое сердце, чтобы решиться ударить щенка? Пустым. Бездумным. Ненастоящим.

Почему животные не бунтуют? Почему не кинутся на мучителей – в цирках, аквапарках, в приютах и домах? Они сильнее, у них когти и зубы, отвага и решимость. Почему же – мирятся и терпят? И страдают, Боже, невообразимо бесконечно страдают?..

…Щенок высокого роста. А может, так кажется из-за худобы. Миска, в которой он прячется, действительно всего только миска для еды и питья, а не лежанка, как выглядело с месяц назад. Демодекоз открывает взгляду все следы укусов, ран и царапин, получаемых этим щенком ежедневно. А ещё видны рёбра.
Я думаю о нём постоянно. «Ну так и бери себе!» – вскричат уставшие от это чтения.
Взял бы.

Да только я и сам – щенок в миске. Некуда мне деться. Я прикован к одному месту, печальному, безрадостному, лишённому солнца, ветра и надежды. «Больница?» О, если бы…
Не хочу называть своё имя. Это ничего не изменит. Важно то, что я, именно я – хозяин несчастного щенка. И сорок дней назад я… умер.

_________________________________________

Мы с бабушкой жили в небольшом деревянном доме. Клочок земли под картошку да пара кустов огурцов – нам хватало пообедать.

Окончив школу, я поступал в техникум, сначала на слесаря-ремонтника, затем на газоэлектросварщика. Оба раза я не прошёл по конкурсу, не хватило баллов. Ага, теперь и в техникум не берут всех подряд. А как мне было готовиться к экзаменам, если я почти один? Бабушка не слышала, да и почти слепая была: так, подмести могла в центре комнаты, а то всё у окна сидела. Жили на её пенсию и моё пособие (об этих вещах я, конечно, узнал не сразу, а когда пришло время в них разбираться, сильно обозлился).

Ещё большее недовольство, естественно, вызвал потерянный год. Учиться я не учился, а кушать хотелось. И кто ж возьмёт на работу подростка! Дураков нет. Впрочем, один был; предлагал на скотобойню. Но тут уж я отказался, хоть и заманчивое было предложение – деньги да мясо каждый день. Нет, я не смог. И никогда бы не смог…

Надо мной смеялись, крутили пальцем у виска, а я попросился в дворники, прибирать район своей бывшей школы. Домов-то раз-два, у школы свой собственный дворник, значит, там прибирать не нужно; асфальт – работы не так много, как в других районах. Взяли подростка.

Дед Фомич всё поплёвывал, облокотясь о метлу, пока я листья осенние рукавицами сгребал. «Ох и дурак же ты, паря! Работа дураков любит!» – говорил мне. А я не слушал, не о том голова болела: мне надо было всё-таки поступить. Образование – тьфу, но вот корочка, бумажка – это да, это вещь, без неё уж точно никак. А знания и так у меня были, и опыта – куча. Говорю ж, один почти рос, всё научился делать: и краны чинить, и с проводкой возиться. Какие-то баллы!.. Да что об том. Уже не изменить ни-че-го.

Дома в районе школы деревянные, большие, с буйными кустами вокруг. Ох чего только в этих кустах я не находил! Окурки и банки – это понятно, этим не удивишь. А вот полпачки сосиски и целое, новое полотенце – это как? Вещь в хозяйстве пригодная да чуток пищи – и за окно? Кто ж это у нас тут такой буржуй?!
Как-то раз я заканчивал подметать двор и вдруг расслышал тихую возню в кустах. Ну, думаю, поди, кошка чья-то или кролик сбежал. Подошёл ближе – возня поутихла, зато раздался мелкий рык. Порой это невнятное рычание перемежалось отрывистым взвизгом, означающим, что животное напугано, но будет сражаться.

«Значит, щенки». Это ж ясно! Я отошёл – ворчание улеглось. Сделал шаг – и снова услыхал предупреждение. «Хорошо, хорошо, не трону, не боись. Нá вот, возьми тут». Оторвал половину сосиски.
В зелёной массе показался небольшой чёрный нос. Он выдвигался всё вперёд и вперёд, словно бы насыщаясь одним лишь запахом сомнительной сосиски. Быстрый чёрный скачок – и угощение пропало среди листвы.
Два дня или три я подкармливал невидимых собак. И моя настойчивая забота была вознаграждена!
Я приступал к работе рано-рано, так вот как-то утром у куста меня встречала маленькая лохматая собака чёрного цвета. Чёлка почти скрывала глазёнки, к шерсти (вероятно, ещё при царе Горохе) прилип репейник да какие-то нитки, веточки… Животинка меня хвостом по песку, радуясь моему появлению. А я что – поделился обедом да погладил.

Лизнув меня робко горячим языком, собачка юркнула в кусты, откуда по очереди вынесла мне на осмотр троих пыльных щенков. Такой уж у них был цвет. Щенята не держались на ногах, тыкались повсюду острыми мордашками и коротко взвизгивали. Я не стал их трогать, только посмотрел и ещё раз погладил мать.

Вдруг она вся ощетинилась и выпрыгнула вперёд, загораживая детёнышей и меня. Я оглянулся – на нас шёл дворовый хозяин, белый огромный кот. Он славился мерзким нравом и прожорливостью. Не кот, а какое-то чудище!

Он шёл мягко, напряжённо всматриваясь в шевелящиеся комочки, не слушая рычания и лая обезумевшей матери.

«Ну уж нет!» – распрямился я.
– Пшёл! Брысь! – метнулся в сторону кота.
– Мр-р-ра, – суровым баском почти прорычал кот, но движения не прекратил.

Собачка, истошно уже лая, бросилась на белого злодея. Завязалась драка.
Несмотря на ранний час, как семечки, из квартир посыпались жильцы. Кто ругался на шум, кто материл все живые души, кто смеялся – но никто не подошёл, чтоб разнять зверей. Подшучивали надо мной, швыряли камни в животных…

Я слышал визг и хрипение. Белая шерсть быстро залилась кровью. Клочки чёрного худого меха то и дело взлетали над землёй. Я пытался… Но… куда? Как разнять сцепившихся озверевших кота и собаку? Они почти одного размера, но кот, несомненно, тяжелее…

Всё смолкло. Драка закончилась. Прекратилось кувыркание чёрно-белого комка. Я подбежал. У собачки был распорот живот. У кота перегрызено горло. Оба умерли в бессмысленной битве ни за что.
Двор улюлюкал. Камни вновь полетели в недвижные трупы, долетая и до меня – и до щенков у куста. Я повернулся, что прикрыть щенят.

– Неси лопату, Серый, надо эти ошмётки убрать, – буднично и даже не зло произнёс чей-то голос.
– Ну-ка, уйди, полотёр, – оттолкнули меня от куста. Я не сразу понял, чего хотели сделать те мужики. А они намеревались прибить щенков, «убрать ошмётки»… маленькие, ещё совсем слепые и беспомощные… Я бросился на того, кто был в шаге от собак.
Меня отшвырнули, спиной я упал в песок. Грозилась народиться ещё одна драка, только уже человечья (а скорее, конечно, – бес…).
– Э, стой, обожди. Не будем щас двор марать. Да и полотёр наш вишь как чистенько прибралси! – ехидно зашипел один.
– Какой там прибрался! Сволочь! С кулаками попёр!.. Развёл тут зверинец! Грязища да вонища тока! – завёлся другой.
– Пошли, пошли пока… – приобняв за плечи, повёл в сторону первый мужик. О чём шептались, я уж не уловил. Меня трясло. От бессилия, гнева. И страха. Щенки копошились, поскуливая всё жалобнее, перебирали короткими лапками, надеясь уткнуться в мамино брюхо.

Куда их? Домой взять? А чем кормить? И когда следить за ними? Тыща вопросов, да ещё мой рабочий день ведь только начался… Я решился. Вечером принесу их домой. Сейчас нет: бабушка сослепу ещё наступит. Или за мышей примет – передавит.

Сбегал за какой-то коробкой, посадил туда щенят, дал им сосиску. Зря, зубов-то нет, а я сразу не сообразил. Пищат! Сбегал к киоску, попросил стакан молока, выслушал ворчание продавщицы, а чего ворчит – на разлив ведь торгует! Принёс щенкам.

«Не, сами не смогут». Окунул палец в молоко и сунул первому щенку. Он облизал палец и тихонько придавил дёсенками: ещё. Так покормил всю троицу.

Угомонились. Засопели в коробке. Может, до вечера поспят. Поставил коробку глубже в кусты.
А я принялся за работу. Тем более, что ещё хоронить…

Мусорная свалка находилась метрах в двадцати пяти от школы – то есть мне нужно пройти двором, обойти школу, а от неё повернуть направо и идти прямо. Дольше описывать этот путь, пробежать-то его секунды. Но сегодня мне нужно было хоронить, а для этого не всякое место подойдёт. До ближайшего лесочка неблизко, но зато это хоть какое-то подобие кладбища. Да и многие там хоронят своих животных, я знаю… И я пошёл. Расцепил кота и собаку, сложил их в мешки – по отдельности. Вскинул на плечо их лёгкие тела…

Меня не было с час. Одному тяжело. Земля твёрдая, сухая, да это ладно, так ведь везде корни. Пока вкопался на полтора метра вглубь, время и прошло. Положил вместе в яму, но поодаль. Кто виноват?..
Шёл обратно с передышками. Подустал и хотелось есть.

Во дворе было очень тихо. Место недавней драки я подмёл, а потому там отчётливо виднелись следы ног и дорожка от мешка, который волокли.

Раздвинул вонючий куст – коробка пуста.

У меня всё внутри похолодело и упало будто. Убили щенков. Не уберёг.

Не помню, куда я побежал. Я плохо соображал, от голода в глазах временами темнело, да ещё такая боль невыносимая навалилась, я от неё хотел убежать… Наверное, был уже вечер, настоящий тёмный вечер, но я помню себя не дома. Кажется, я всё ещё был в том дворе, неподалёку от моей бывшей школы… на лавке или под ней.

Услышал будничный, будто незлой голос. Вскипело замершее сердце, и я бросился на того человека. Но он был не один. И оба – пьяны. Пьяны так, как могут быть пьяны злые, бездушные… русские мужики.

В руке у него сам собой возник нож. Это я уже после вспомнил. А тогда – тогда я только орал про щенков, про убийцу, про всё такое… Хотел влепить ему по наглой пропитой харе и замахнулся уже – но тут в меня и воткнулся нож. Сначала под лопатку – потом в самое сердце.
Они оба закололи меня. И в спину. И в грудь.

Я умер сразу.

Сегодня сороковой день, и мне пора. Да не могу уйти. Услышал, как кто-то читал сообщение о новой находке в муниципальном приюте. И что-то внутри моего бесплотного тела отозвалось, как прежде, когда я был жив. Я увидел фото щенка. Значит, один из троицы выжил. А теперь он заживо гниёт, сидя в миске.
Может, и вправду лопата была бы милосерднее?..

Я не могу уйти. Меня не взволновал суд над моими убийцами – их сразу взяли, сразу, потому что они убили меня во дворе, ещё не наступила ночь, и хоть в том районе фонари не горят, вечер-то был не таким уж непроглядным. Кто-то увидел в окошко. Позвонил в скорую и полиции. Но это неважно.

Не задело меня и то, что я узнал о бабушке. Её перевезли в приют для одиноких старых людей. Наверное, по сути он ничем не отличается от приюта для бездомных четвероногих страдальцев. Бабушка у меня крепкая. Она ещё сто лет проживёт, хоть и глуха.

А растревожило меня только сообщение о больном щенке. Ну как же, выжил, и зря? Неужто помрёт?
Никто не отзовётся на объявление. «Дураков нет». Нет таких, кому была бы безразлична внешность животного и не страшна его прошлая страшная жизнь. Мой выживший подопечный так и умрёт в этой треклятой миске, съеденный демодексами. А я уже не в силах помочь.

_________________________________

Я смотрю на него который день. Он пытается веселиться, глядит на других подростков, махнёт им раз-другой своим тощим хвостом, но более здоровые щенки тут же огрызаются и, кусая, загоняют его в угол. Плача, щенок забирается в свою миску и тихо сворачивается в ней клубком. Однажды я видел, как по его спинке промелькнула блоха…

… Их сотни – собак в муниципальном приюте. Моё растворившееся сердце болит за каждую, но сильнее всего – за тех, кому не оставили шансов.