№ 46 – Макурин Денис – 3 возрастная группа, Архангельская область

Номинация “Рассказы о животных”

“Тайга”

Глава I. Экология

Раньше я не знал, что такое тайга. А в прошлом году встретился. Меня с ней дедушка познакомил. Мы с ним на рыбалку ходили. На лесное озеро. У него в этой тайге избушка своя.
На рыбалку мы, конечно, и раньше ходили. Только тогда это ближе к морю было. И мы там то селёдку ловили, то камбалу. Камбала – это рыба такая, сплюснутая. Дедушка говорит, что её море расплющило. Тяжёлое очень. Но я-то знаю, что он шутит. Разве у моря лапы есть? Он просто объяснять мне не хочет: что, да почему? Деда всё ещё думает, что я маленький и в таких вещах не разбираюсь. А я думаю, что это слон на неё наступил. Или вообще мамонт! В самой далёкой древности. Когда и слонов-то в помине не было. Тогда только эскимосы водились. А мамонты это их еда была. И вот одному мамонту захотелось воды испить, а быть может, помыться. И он в реку зашёл. А там в это время рыбёшки у дна плавали, и мамонт на них наступил. Нечаянно конечно. Просто раньше экология лучше была, и от этой рыбы отбоя не было. Её там столько водилось, что яблоку некуда упасть, то есть мамонту некуда наступить. В общем, рыбёшек было видимо-невидимо. А мамонт? Куда ему деваться? Он же огромный, как троллейбус! И лапищи у него, как баобабы. Вот и не заметил мелюзгу под самым носом, то есть хоботом. С тех времён и водится в наших реках сплюснутая камбала. А про селёдку я рассказывать не буду. Вы и так про неё всё знаете. Вон её в магазине сколько! И в банках, и в бочках, и просто так.

Глава II. Всё для дела

Ну, а тогда мы, значит, не к Белому морю пошли, а в тайгу. На озеро Кривое. И мы там жили два дня. Пришли, развели костёр и сварили чай. Потом мы удили окуней горбылей, то есть горбачей. Потом ели, затем спали. В общем, настоящее приключение! Лучше не придумаешь. Я как раз о таком всю жизнь мечтал.
А началось наше приключение утром. Мы с дедом встали: ни свет ни заря. Собрали вещички и отправились восвояси. Сначала мы шли по дороге, потом по лесу. И первое время нам было не очень весело. Спать хотелось. И я то и дело носом клевал да спотыкался обо всякие коряги. Но потом я подобрал длинную палку, она у меня как будто сабля была, а вокруг враги и драконы ещё. И я как давай их рубать направо и налево, а они падать и просить о пощаде. И мне от этого сразу же веселее стало. Я своей саблей – Вжух! – жиганул по траве. И тут же мои злодеи попадали, как подкошенные. А потом подскочил и как дам дракону по шее: «Шмяк!» От этого только ягоды рябины на тропинку посыпались: «Брум! Брум! Брум!» А потом разбежался и – Шлюмс! – по сыроежкам. Полетели шляпки в разные стороны. Только деду мои сражения почему-то не понравились. Он обернулся и сказал: «А ну не хулигань!» А я: «Так это же поганки?! Их можно хулиганить». А деда вдруг остановился, погрозил мне пальцем и сказал: «Тебе поганки, а живности припасы на зиму. В тайге ни чего просто так не растёт, всё для дела. Понимать надо! Усёк?» Я вздохнул, и пробурчал: «Угу…усёк». Выбросил саблю-палку, и мы пошли дальше. А очень скоро скучнятина стала проходить. Да и врагов я больше не встречал. Нам только солнышко через ёлки подмигивало и птички пели. А ещё по веткам бурундучки бегали. Бурундуки – это мышки такие с пушистыми хвостиками. Вот только до озера долго идти пришлось. Я думаю, мы тысячу километров прошли. Не меньше. У меня от этой ходьбы чуть ноги не отваливались. И сам я от приключения притомился что-то. Могли бы и поближе озеро устроить.

Глава III. Знай меру

Когда мы наконец-то добрались до избушки, я очень обрадовался. Я начал скакать, гикать и веселиться. Я даже забыл, что у меня ноги отваливались. Они у меня как будто новые выросли. Вся усталость прошла. И я кричал: «Ура! Ура! Улю-лю! Улю-лю!» И тут же обскакал весь наш лагерь: и стол со скамейками, и костёр, и избушку тоже.
Наша избушка оказалась очень красивой: старой и дряхлой, как в сказках про Бабу – Ягу. Внутри избушки всё было устроено по русскому обычаю: печка, стол, широкие лавочки, спички и соль. Деда сказал: «Проходи, располагайся!» А я сказал: «Ага!» И мы разложили свои вещички по разным местам. Потом мы снова вышли на улицу, а деда развёл костёр и мы стали жить дикарями. Без средств существования.
Сначала мы сварили чай, потом перекусили и пошли на рыбалку. Мы взяли ведро и удочки, затем накопали червяков, а уж после отправились удить на озеро. Рыбачить оказалось проще простого, только успевай забрасывать. Правда, нам одни голодные окуни попадались. Огромные и чёрные, как головёшки. Мы снимали их с крючка и бросали в ведро, а они звонко шлёпали хвостами.
Через час у нас уже было полведра головёшек-горбачей. И наши окуни то и дело выбрасывались наружу. Деда покряхтел и сказал: «Кхе, кхе. Ну, пожалуй, и хватит на сегодня», – а потом встал с пенька и начал сматывать удочку. А я сказал: «Как же? Клюёт же! Давай ещё!» А дедушка улыбнулся и сказал: «Не переусердствуй Мишка. Нужно ловить столько, сколько съешь». Тогда я вздохнул и сказал: «Жалко. Вон как пошло, можно было хоть ведро», – и тоже начал сматывать удочку.
Когда мы вернулись к избушке и развели костёр, наступил вечер. Деда почистил окуней-горбачей и картошку, а я очистил лук. Потом мы сварили настоящую похлёбку и устроили пир на весь мир прямо под открытым небом. Наевшись до отвала, нам захотелось спать. Мы немножко прибрались и пошли в избушку. А устроившись поудобнее, мы и не заметили, как отправились в спячку.

Глава IV. Одним днём

На следующий день я проснулся первым. Деда тарахтел, как трактор, а мне что-то не спалось, и я вышел на цыпочках из избушки. Попил холодного чаю, взял наше ведро, удочку и отправился удить прожорливых окуней. И вот я шёл по тропинке к озеру, протирал глаза, напевал песенку про лошадь:
«Далеко, далеко-о
Ускакала в поле молодая лошадь,
Так легко, так легко-о
Не догонишь, не поймаешь, не вернёшь…»
Иду себе и пою. Ничего не думаю. И вдруг «бац!». Что за шутки! Прямо передо мной чьё-то шерстяное лицо! Я встал, как вкопанный! Замер, смотрю. И лицо стоит, смотрит. Смотрит на меня своими огромными ноздрями. А потом это лицо голову повернуло и уже выпуклым глазом смотрит. Потом оно чихнуло и снова ноздрями. И рогами ещё. Я таких рогов никогда не видел! Они, как ковш у экскаватора. А ещё эта странная морда чего-то жевала. И я подумал, что, наверное, такого недотёпу, как я, доедает. Сначала у меня выпала удочка, затем ведро, а через миг я уже драпал обратно в избушку, только пятки сверкали. Но вы не смейтесь, не надо! Я вам не трусишка какой-нибудь. Просто я за окунями шёл, а тут лицо!
И вот я так испугался, что не помню, как в избушке оказался и дверь запер. Помню только, лежу на скамейке, одно ухо и глаза спят. Но вторым ухом всё-таки слушаю, потому что интересно.
Сначала эта рогатая морда по земле топала: «Тух…тух…тух…тух…» А потом она подошла к нашей избушке и начала чем-то хрумкать возле стола. А ещё эта морда громко чавкала и всё время роняла разные вещи, как у себя дома. Потом она ушла восвояси, и я наконец-то уснул полностью. Правда поспать, как следует, мне не удалось. Я только глаза закрыл, только с Соловьём-Разбойником сражаться начал, а дедушка давай меня тормошить и спрашивать: «Миш, это ты картошку съел?»
Я сел на край скамейки и спросил: «Что съел?» Деда: «Картошку? На ветке висела авоська с картошкой». И я ещё не проснулся, но уже вспомнил про шерстяную рогатую морду, и про ноздри, и про то, как эта морда что-то роняла и хозяйничала нашими продуктами. И я догадался, что это она съела картошку, но побоялся сказать дедушке правду. Я подумал, что он заругает меня за то, что я привёл её к избушке. Поэтому я сказал: «Угу. Я!» А деда улыбнулся на всю ивановскую и опять спросил: «И пачку масла тоже ты?» Я сказал: «Я деда. Есть чего-то захотелось, вот и съел…» А деда всё не унимался и спрашивал: «Что же это получается? Ёксель моксель! И полбанки соли тоже ты?» А я снова покивал головой: «Да, деда…получается, что я…» А деда: «Да я по следам вижу, что тут лось был. Ты чего, Миш?» – и хохочет так, что чуть не падает. Тогда я тоже засмеялся и сказал: «Не знаю деда. Это я так просто». И после этого мы хохотали уже вдвоём, чуть животики не надорвали, до слёз прямо.
А потом мы стали наводить порядки. И деда вдруг сказал: «Я ещё вчера слышал, как за озером пилы жужжали. Видимо, лесорубы его угодье нарушили, вот сохатый и подался на поиски лучшего места». А я спросил: «А зачем он от нас ушёл? Мы же не лесорубы, жил бы тут. Разве ему здесь плохо? Вон сколько съел?» Тогда деда вздохнул и сказал: «Одним днём сыт не будешь, вот и ушёл на поиски корма».

Глава V. За добро добром

Я сказал: «Эххх. Жалко, что ушёл. Познакомиться бы…» А потом я помог деду поднять перевёрнутую скамейку и спросил: «Деда, а почему ты лося сохатым назвал?» А деда крякнул и сказал: «Кхе, кхе! Хороший вопрос Мишка. Садись-ка, сейчас я тебе расскажу». А я: «Ага! С превеликим удовольствием», – и тут же уселся на скамейку поудобнее.
Деда развёл костёр, повесил над огнём чайник, покряхтел и начал рассказывать: «Эту историю мне ещё мой дед рассказывал. А ему его дед. И деду деда тоже дед. И так тыщу лет. Получается, история нам от пращура досталась». Я говорю: «Ух ты! ЗдОрово! У меня был дедушка – ящур!»
А деда опять улыбнулся на всю ивановскую и сказал: «Да не ящур, а пращур. Предок значит». А я: «Ааа. Ну тогда не интересно!» А он: «Да ты погодь! Я же ещё рассказ не начал».
Потом деда присел рядом и продолжил: «Тут не далёко деревенька Кимжа имеется. Вся из себя складная да ладная. Куда не взгляни, всюду глаз радуется, – сказка, да и только! Вот там-то и жил наш предок. А звали его Добрыня.
По весне Добрынюшка рожь сеял. Летом ягоды да грибы собирал. Ну, и рыбку удил. А как же! Зимой всё чаще возле печи лапти да корзины плёл. Тем и здравствовал.
И вот пришла весна – красна. Добрыня поле вспахал. Потом садил, потом рядил. Не успел оглянуться, а за весной и лето поспело.
И собрался наш Добрыня по ягоды. Только в лесок заглянул, а там лось хозяйничает, что не подъел, то помял. Любят, знаешь ли, лоси черникой полакомиться. А Добрыне что оставалось? Махнул рукой, развернулся и пошёл восвояси.
Чуть погодя, пришла пора по грибы сходить, припасов на зиму заготовить. Обычное дело: волнушек засолить, боровиков насушить. И вновь отправился Добрынюшка по своим заветным местам. Вот только куда он не свернёт, под какое деревце не заглянет – нет ни чего. Ни боровиков, ни волнушек. Одни огрызки стоят. Стало быть, опять всё лось поел.
Пока суть, да дело, осень пришла. Ну, а там и зима не загорами. Вот только зима в тот год выдалась лютая. Голодная. Хорошо у Добрыни рожь да овёс уродились, всё при хлебе да каше. А вот лосю туго пришлось. Кабы ему замороженных ягодок или мох сыскать. Да где там! Снегу по пояс набухало: не пройти, не проехать. Пришлось лосю кору глодать. А кора горькая, не вкусная. Я и сам как-то попробовал – редкая гадость. Так вот, пожалел Добрыня животину. А куда деваться? Жалко. Взял и сладил для лося кормушку. Ну, а после он его всю зиму овсом подкармливал да солонцом баловал.
Так и перезимовали. А там и весна пришла. И в пору бы землю распахать да снова зерно посеять. Только соха у Добрыни совсем исхудала. И версты не прошёл – лопнула с треском. Отправился Добрынюшка в лес, на поиски подходящей коряги.
И вот хочешь – верь, хочешь – нет. Вышел ему на встречу тот самый лось, мотнул головой и рога свои перед Добрыней сбросил. Ну, а пращур наш не будь дураком. Покумекал, как и что. Рога вверх тормашками перевернул, в землю воткнул, оглобли приладил. Чем не соха? А?
Потом лошадёнку запряг и в два счёта поле вспахал. Рога оказались добротные, складные – сносу не было. И Добрынюшка этими рогами ещё долгие годы земельку перепахивал.
Выходит лось за добро добром Добрыне отплатил и соху подарил. Вот с тех пор и прозвали лося – сохатым».
А я вздохнул и сказал: «Сказочки…С нами-то он не подружился. Ушёл – пиши пропало…», – и в груди у меня как-то тесно стало. А деда меня приобнял и сказал: «Не отчаивайся, Мишка, может свидимся ещё. Мы же не без рук! Тоже кормушку для сохатого соорудим. И сена ему припасём. И гостинец оставим – солонец. Лоси соль любят. Ну как? Дело, а?!» А я вздохнул и сказал: «Эххх… . Да, деда – дело».

Глава VI. Что лучше?

Чуть погодя у нас забурлил и зафырчал чайник на костре. И деда поторопился его снять, пока он весь не расплескался.
В избушке у нас ещё оставалось угощение к чаю: баранки, батон и банка сгущённого молока. И пока деда раскладывал кружки, я сбегал за гостинцами. Потом мы стали пить горячий чай вприкуску с баранками, а хлеб и сгущёнку приберегли на обед. А подкрепившись как следует, мы отправились на своё проверенное местечко удить вчерашних рыбёшек. И клёв у нас снова был что надо! Только успевай забрасывать! И когда мы выдёргивали своих полосатых окуней-горбачей из воды, то они сначала хлюпали по воде, а потом елозили в воздухе. И они так сильно трепыхались, что у нас трещали удочки, хрустели поплавки и звенели лески.
Я выуживал свою добычу на берег, потом бросал удочку в траву и бегом снимал колючий горбыль с крючка. После этого я брал пойманного окуня двумя руками и отправлял его в ведро. А он начинал радостно изводиться и шлёпаться, и колошматить своим хвостом куда попало.
Так очень скоро мы снова наловили полведра, и деда сказал: «Ну, хватит! Пора и честь знать». И я тут же смекнул, что пора сматывать удочки, потому что мы наловили больше, чем требуется для утоления голода. И полведра – это ещё надо постараться, чтобы съесть. Правда, когда я сматывал удочку, то мой живот зарычал оттого, что изрядно проголодался. И я подумал, что может быть полведра не так уж и много. Тем более, если это будет не рыба, а скажем – сгущёнка! А от полведра сгущёнки ещё ни кто не отказывался. И тут я вспомнил про угощение, оставленное на столе. И от таких мыслей я засобирался ещё быстрее. А через секунду я уже скакал к лагерю.
Всё время, пока мы с дедом скакали к избушке, я мечтал о своём заветном лакомстве. Я думал: «Вот сейчас приду, налью чайку, а деда откроет сгущёнку. И я макну в это тягучее молоко белый хлебушек, и начну уплетать его за обе щёки. И это будет самое вкусное лакомство в мире. Потому что ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Потом я зачерпну сгущёнку ложечкой и съем её прямо так. А потом ещё одну. И ещё. И с ложкой во рту я промычу: «Ммм, какое блаженство!» И на языке у меня сделается сладко-сладко. И так сладко, что зажжётся. И горло у меня сделается вдруг шерстяным и захочется пить. А когда я хлебну чайку, то снова съем ложечку сгущёнки». И так я прыгал-скакал. И всю дорогу так вкусно мечтал, что не успел глазом моргнуть, как очутился возле избушки. Я даже не сразу заметил, что в нашем лагере гость появился. А когда разглядел и увидел, что он натворил, у меня сердце ёкнуло.
В гостях у нас был ворон. Большая, чёрная птица. Морда у него была наглая и хитрая. И он не просто гостил, он ещё надо мной издевался. Ворон вертелся и юлил, а потом начинал скакать туда-сюда: то на стол запрыгнет, то на землю спикирует. А на столе в это время наша банка сгущёнки каталась. И это надо же до чего воришка додумался! Магия какая-то! Он своим острым клювом банку сгущёнки в решето превратил! Проклевал и не поморщился.
Я замер, гляжу, а он ни чуточку и не стесняется, и нашу сгущёнку доедает. Запрыгнет на стол, затем лапой банку возьмёт и повернёт поудобнее, а молоко от этого вытекать начинает. И ворон тут же на землю пикирует, и уже с земли лакомится. Так всю и склевал. И хлеб тоже. Нам только холодный чай остался. Подумать только! Я таких прожорливых птиц ещё никогда не видал!
Потом деда подошёл. Ахнул оттого, что делается и закричал: «Кыш! Кыш, отсюда!» А что толку? Кричи не кричи, сгущёнка-то уже – тю-тю! И я, конечно, расстроился, и у дедушки спросил: «Что же это? Как же мы теперь без сгущёнки и хлеба жить-то будем?» А он знай, хохочет: «Ничего, Мишка! Проживём! Уху сварим. Зато теперь-то мы всех досыта накормили». Потом он сел на скамейку, но так сильно хохотал, что чуть с неё не свалился. Тоже мне, нашёл над чем смеяться! У людей горе, а он?!
Потом мы прибрались на столе. Затем деда вычистил прожорливых горбачей. А я почистил две луковицы. И мы сварили луковую похлёбку с окунями. А перекусив, мы начали собираться домой. Когда наши вещички были уложены, деда вздохнул и сказал: «Ну что ж, присядем на дорожку!» А я сказал: «Ага!» И мы снова уселись на скамейке, а посидев минутку, мы оставили родные края и отправились подальше.
По дороге домой мы вспоминали наше приключение, и какой у нас был клёв, и похлёбку, и как мы остались без средств существования. А выходя из тайги, деда сказал: «В следующий раз прихватим с собой саженцы». Я спросил: «А зачем?» А он ответил: «Посадим саженцы – вырастет лес». И я прямо подпрыгнул от радости и завопил во всё горло: «Здорово! Вот это дело!» А потом я вспомнил: про ворона, и про сохатого, и про то, как за озером жужжали пилы. И я ещё немножко подумал, а потом взял деда за руку и сказал: «Саженцы и кормушки – это хорошо! Но всё-таки, лучшее, что может сделать человек для тайги – это оставить её в покое и ничего в ней не трогать».